new_ivalon (new_ivalon) wrote,
new_ivalon
new_ivalon

Categories:

Воспоминания Галины Ляшенко (р. 1934), продолжение

image (1) (501x700, 99Kb)
"...завод предоставил нам дом в селе Позняки, недалеко от Днепра. Дом был кирпичный, с крытой железом крышей и стоял на сваях. В сильные весенние паводки вода затапливала улицы, и все передвигались на лодках. Из-за регулярных потопов родители несколько лет не могли ничего посадить в огороде. Рядом с селом находился густой лес и большие озера. Зимой отец сверлил во льду лунки и ловил очень вкусных вьюнов. В 1939 году отца забрали на службу в армию, к счастью где-то не далеко – в Киевский военный округ.
В тоже году, будучи еще пятилетним ребенком, я чуть было не погибла. Помню, что родители ждали гостей – родственников из Черкасс. Мать прямо во дворе у дома готовила обед. Здоровенный чугунок стоял на небольшой плите, которую топили дровами. Будучи очень любопытной, я с успехом перевернула кипящий борщ на себя.
Помню, что потеряла сознание от боли. Приехавший врач сообщил, что дело безнадежное – большая площадь ожогов. Не имело смысла везти меня даже в больницу. И тут приехали наши родственники. Когда дед Василь узнал о моей беде, он сел на телегу и помчался обратно в Черкассы. Там у своего знакомого, работающего на бойне, он взял свежую желчь от нескольких коров. Когда дед Василь вернулся, моя кожа уже стала загнивать. Ее мазали желчью несколько недель: от такой мази все тело стало черным. Но, к моему счастью, я выжила: на память осталось лишь несколько шрамов на ногах.
Рядом с нашим домом жил священник со своей многодетной семьей. Он часто помогал нам – и делом и советом. Мама рассказывала, что это был хороший, высшей степени воспитанный и добрый человек. Однажды летом 1940 года к нашему дому подъехала машина. Моей маме показали какие-то документы и пригласили вместе с детьми в машину. Нас привезли в НКВД на улицу Короленко (сейчас Владимирская) и оставили в каком-то помещении. Внутри стояли деревяные топчаны, свет шел из зарешеченного окна. В этом КПЗ нас продержали больше суток без еды и воды. Мать периодически вызывали к следователю и требовали подписать бумагу со свидетельскими показаниями. В бумаге утверждалось, что наш сосед священник настраивает односельчан против советской власти. Маме удалось избежать греха лжесвидетельства, ссылаясь на свою безграмотность, на малых детей и на то, что ее муж служит в Советской Армии. На следующий день нас с мамой, изнывающих от голода и жажды отпустили. Воду мы пили прямо с городской колонки, а домой в Позняки шли пешком, так как на обратный путь машину не выделили.
Вернулись мы домой к вечеру, мать насыпала нам ужин и побежала к соседям. Она сообщила обо всем священнику и его жене. Соседи тут же начали собирать свои вещи и продукты. Детей, которые были повзрослее – оставили у своих друзей, а совсем малых забрали с собой. Ночью, чтобы избежать лишних глаз, соседи закрыли свой дом и уехали. Утром к их дому подъехала машина с чекистами, но арестовывать было уже некого.
Уже с годами, с сединой в висках, я поняла, какая опасность нам грозила. Мне кажется, с моей матерью просто поленились возиться из-за малых детей. Видимо, в НКВД решили, что они найдут более покладистых "свидетелей".
Лет через пятнадцать после войны, моя мать сильно заболела и отправилась к одному известному целителю. Жил он в селе, если я не ошибаюсь, где-то в районе Яготина. Какого было ее удивление, что целителем – дедом Бурей, как звали его односельчане, оказался наш бывший сосед-священник. Он очень обрадовался моей матери и объявил всем, что она спасла всю его семью. Принял ее очень хорошо, вылечил и с гостинцами отпустил домой.
Начало войны я запомнила по грохоту бомбежек. Немцы бомбили фабрики и вокзал Старой Дарницы. Ночью они сбрасывали с самолетов осветительные бомбы на парашютах и становилось светло как днем. Село Позняки находилось вдалеке от городских кварталов, но я со страху пряталась под стол. Мучительное ожидание, казалось, тянулось без конца: «Попадут или нет?». Подбитые дома падали с особым, долгим и глухим звуком: это была какофония бьющихся стекол, трескающихся перегородок и ломающегося кирпича.
На следующий день я увидела своего отца – его отпустили из военной части повидаться с родными. Он долго обнимал нас и плакал, потом попрощался с матерью и уехал. Артиллеристом он прошел всю войну, его батарею часто бомбили немецкие штурмовики. Но отец выжил, дошел до Берлина и вернулся в Киев в 1947 году.
Немцы вошли в наше село как хозяева – сытые и довольные. Помню, что в их подразделениях было очень много мотоциклов. Было несколько автомобилей и конных подвод. Нас немцы не боялись и не трогали: они поняли, что в селе остались только женщины и дети.
Я видела как солдаты несли по песку какие-то длинные и легкие предметы. Позднее я поняла, что это были надувные лодки для временной переправы. Я не знаю, где она точно проходила – у разрушенного Дарницкого железнодорожного моста или ниже по течению, через остров "Великий". Мы туда ходить боялись, так как мосты и переправы тщательно охранялись.

Нашими постояльцами стали несколько немецких солдат. Первое время мы ютились на кухне, но затем немцы решили поселить в нашем доме офицерский состав. Нас деликатно, но настойчиво выставили из дома. Мы ушли с другими отселенными соседями в бараки, стоящие на краю села. Отселили всех, у кого были хорошие и крепкие дома – ветхие и старые хибары немцев не интересовали.
В бараках мы прожили всю зиму. Рядом с селом располагались "кагаты" – временные открытые колхозные хранилища. Они были заграждены забором и при советской власти хорошо охранялись. Мы забирались в кагаты, чтобы насобирать перемороженных помидоров.
В конце 1941 года с нами подружился один немецкий офицер. Высокий был такой, в кожаном плаще, как у Штирлица. Мой пятилетний брат Вова был очень слаб и не мог ходить – сказывалось недоедание. Вечерами у нас в бараке можно было наблюдать удивительную картину: немец носил Вову на руках и плакал. Как выяснилось позднее, в Германии у него остался малолетний сын.
Но не все немцы были такими добрыми. Однажды меня чуть-было не застрелил какой-то заезжий офицер. От рождения я имела темные кучерявые волосы, и немец принял меня за еврейку. Он вытащил пистолет, схватил меня за руку и куда-то потащил. Я стала громко кричать и плакать. Прибежали наши соседи и стали уверять немца, что я украинка. Только после того, как офицер выяснил мою фамилию, он меня отпустил.
Одна опасность меня миновала, как вдруг появилась новая. В селе стали гибнуть дети – они подрывались на минах-ловушках. Кто-то разбросал у села, дороги и леса всевозможные игрушки. Они были очень яркие и красивые: это были маленькие животные, машинки, свистульки и т.п. Если ребенок, а то и взрослый, подымал такую вещь – происходил сильный взрыв. Помню у нас в селе жили две сестры, у одной из них был маленький сын. Сына мать очень берегла – на улице всегда держала за руку. Но однажды он вырвался, подбежал к красивой игрушке и подорвался. Мне было страшно подойти поближе, но я видела, как рыдающие от горя сестры собирали останки ребенка. Его разорвало на куски, значит взрыв был большой силы. Видимо, рядом были прикопаны мины, соединенные бечевкой с игрушками.
Вскоре о ловушках узнало все село: взрослые и подростки не подходили к ним близко. Но маленькие дети еще продолжали гибнуть. Кто разбрасывал эти игрушки, я не знаю. Немцы, чтобы сократить количество славянских детей, либо агенты НКВД, чтобы вызвать недовольство среди населения оккупационной властью? Не знаю... Многие считали, что скорее всего НКВД, так как немцы при желании могли расправится с нами гораздо проще. Известно, что через лесистый выступ восточнее Позняков, где сейчас расположен Парк Партизанской славы, во время войны партизаны наведывались в Киев для осуществления диверсий.
В начале 1942 года советская авиация стала чаще бомбить немецкие позиции. Доставалось и нашему селу: дом моих родителей и также дом священника разбомбили. Мы боялись, что наши бараки могут принять за немецкие казармы. С приходом весны было решено уйти в ближайший лес и вырыть там землянки. Они получились не глубокими, так как все были слабыми от недоедания и не имели нормальных лопат. Зато место было спокойным, здесь не бомбили и немцы не появлялись. Они редко заходили глубоко в лес, видимо боялись партизан.
Рядом с нашим лесом протекал Днепр и проходила оживленная дорога. Весной увеличился поток подразделений, перебрасываемых на правый берег. Много немецкой техники скапливалось еще на дальних подступах к переправе. Это были в основном автомобили и грузовики. Тогда немецкое командование приняло решение расчистить расположенное неподалеку минное поле, чтобы хоть как-то рассредоточить свои войска. Для этого немцы собрали со всех окрестных деревень коров и погнали их на поле. Мы слышали как подрывались и громко мычали несчастные животные. Когда стемнело женщины отправились собирать мясо побитой скотины. Чтобы огонь никто не увидел, мы рыли в лесу ямы и жгли в них костры. На углях пекли свежую говядину с перемороженными помидорами.
Иногда мы ходили к железной дороге, расположенной севернее за лесом. Вдоль колеи лежало много разбитых вагонов, сгоревшей техники и ящиков из под оружия. Мы находили там искусственные цветы, которыми украшали наши землянки и дешевую бижутерию – всевозможные брошки, сережки и колечки.
Поздней осенью 1942 года нам стало холодно в лесу и мы решили вернуться в бараки. К счастью они оказались не заняты. Летом 1943 года, когда Красная армия подступила к Киеву, стало не безопасно даже в нашем лесу. Мы собрали свои пожитки и оправились к железнодорожной станции "Дарница". К тому времени она уже была освобождена советскими войсками. С большим трудом мы протиснулись в переполненный беженцами пассажирский поезд.

Большинство объектов железнодорожной станции "Дарница" было разрушено, 1945 год

Здания, пути, стрелки, семафоры - все приходилось восстанавливать, 1945 год

Мать решила отправиться в Черниговскую область, в село Носовка, где жила ее знакомая. По дороге наш состав неоднократно бомбили немецкие штурмовики. Атаковали нас обычно на открытой местности, аво время движения через лес почему-то не трогали. Наверное плохо различали с воздуха, не знаю... Паровоз им так и не удалось разбомбить, но не обошлось и без жертв. Несколько последних вагонов сошло с рельс и загорелось. Через пару часов разбитые вагоны отцепили, исправили серьезные повреждения и мы двинулись дальше.
До Носовки мы добрались через несколько дней где и провели несколько месяцев у гостеприимных хозяев. Нас угощали "рулями" – крестьянским блюдом из перетертых ржаных сухарей, подсолнечного масла, воды и соли. Все это смешивалось, и получалось нечто вроде хлебной каши.
После освобождения Киева мы вернулись в столицу. На Крещатике жила сестра моего отца – тетя Василиса. Мы вселились в пустующую квартиру в доме №39 по улице Воровского. Дом был двухэтажный, с красивой старинной лепкой. Квартира просторная с высокими потолками, бельэтаж.
Водопровод в самом начале войны был разрушен бомбежками. Это и помешало немецким пожарным командам быстро потушить горящий Крещатик. На Тургеневской, в низине, стояла единственная работающая колонка. Очередь к ней начиналась за добрый километр. Множество полуголодных и полуодетых детей выстаивали за водой часами, пока их родители добывали где-то еду. Через несколько месяцев водопровод восстановили – началась полуголодная, но зато мирная жизнь.
Хлеб из пшенной шелухи выдавали маленькими порциями. У меня с братом была такая забава: мы брали весы и взвешивали у кого больше кусочек. Но хлеб был безвкусный и не утолял постоянное чувство голода. Немного помогала школа: дети, чьи отцы находились на фронте, получали бесплатные горячие завтраки. Но это было не во всех школах и не в полном объеме.
Мясо и сало стоило баснословно дорого. Выжить помогал натуральный обмен: мама возила в села на обмен ткань, мыло и спички. Взамен получала немного говядины и свинины, молока и яиц. Поездки были сопряжены с риском: продукты и вещи могли отобрать, а горожанина избить или даже убить. Однажды мама с трудом убежала из одного деревенского двора. Хозяин пошептался с женой и вместо того, чтобы вынести немного муки отправился в сарай за топором.
image (2) (700x464, 81Kb)
Во время поездок за продуктами мама отсутствовала неделями. Моей младшей сестре Нине не исполнилось и годика. От недоедания она постоянно кричала и плакала. Тогда я заворачивала в тряпочку что-нибудь съестное: крупу, лушпайки, траву, пережеванные сухари. Получался маленький мешочек, так называемая «кукла», которую Нина с увлечением сосала. Чтобы сестра не подавилась, я привязывала мешочек к воротничку ее кофточки. Медленно тянулись темные вечера – грустно и скучно. А мамы все нет… Из старых ящиков и досок я отламывала длинные щепочки – лучину. Таким древним способом мы и освещали помещение.
Летом 1944 года я снова увидела немцев, но уже плененных. Они вместе с киевлянами разбирали развалины, восстанавливали дороги, прокладывали водопровод и телефонные линии. Зимой 1944 года многие из них были лишены теплой одежды и сапог. И грустно и смешно было смотреть на немцев, закутанных в какие-то тряпки. Они не были похожи на солдат вражеской армии, а скорее походили на продрогших старушек.

Записано сыном Галины Ляшенко Вадимом, февраль 2011 года
http://boristen70.livejournal.com/34300.html

Оригинал записи и комментарии на LiveInternet.ru

Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments